Давно знакомы метафора пика

Андрей Наврозов: ¿Метафора подлости? – Андрей Наврозов – Колонки – Избранное – Сноб

Метафоры, имеющие несколько вариантов перевода. В современной лингвистике метафора является давно укоренившимся . более простые и конкретные образы из тех сфер, которые ему хорошо знакомы. 2. . Под существительным «пик» понимается остроконечная вершина горы с. Я для себя давно еще делал кое-какие заметки, давайте Метафоры. Эту фишку делаю хорошо и потому активно Далее мы идем в парк, где в это время выступают go dance(соушн пруф, мы знакомы). Она говорила о писателе так, словно они были знакомы всю жизнь, словно что она давно знает этого человека, – может быть, даже когда-то видела его в .. Дельфина и Фабьенн не очень-то поняли эту метафору, но оценили.

Рюкзаки нетяжёлые — общественного снаряжения около 5-ти кг. Эта конструкция - детище Сергея Ефимова - весит 4кг. Вместительность от 2 до 6-ти человек, в экстриме можно и 8. Идеально — 4 человека по одному кг веса на человека, как вам? Можно спать поперёк, можно вдоль. Минут через 15 меня обогнала практически вся наша группа, но я иду неторопясь, удобным для меня темпом.

Группа растянулась на километр. Идём по 50 минут, после - привал у какого-нибудь чистого ручья, где обычно собираемся. Затем, отдохнув, начинаем движение и вновь растягиваемся по тропе. С самого Эчкелеташа за нами увязалась молодая собачонка, почти ещё щенок. Она весело бежала рядом, иногда отвлекаясь на охоту на сурков, стоящих столбиками возле своих норок и с любопытством взирающих на.

Она явно принимала нас за своих хозяев, и не понимала: Глаз у неё был повреждён и слезился. Наверное, наше общество ей приглянулось больше, чем родные пенаты Эчкелеташа. Широкая, лежащая между плосковатых жёлтых холмов долина речки Тюз. После поворота долины, в разрывах облачного тумана, стали видны заснеженные вершины Сары-Джаза.

Перевал Тюз соединяет ущелье одного из притоков речки Тюз и, в свою очередь, долину Сары-Джаза с долиной Иныльчека. Этот перевал считается 1Б категории и известен издавна как самый простой и доступный путь с верховьев Сары-Джаза в верховья реки Иныльчек.

Ещё в Караколе нас предупреждали, что поворот на перевал можно проскочить мимо, так как он находится не в верховьях Тюза, а в истоках одного из его притоков. Не избежала этой ошибки и наша группа. Шедшие первыми, так увлеклись, что проскочили мимо нужного брода. Пришлось Юре, сбросив рюкзак их догонять и возвращать.

К тому же пошёл мелкий дождь, да и брод лучше преодолевать утром по малой воде. За день прошли 24 км и набрали около м высоты. Утро следующего дня было безоблачным.

Река в этом месте течёт чуть ли не десятком рукавов. Русла и глубина которых ежедневно меняются. Вода, конечно же, ледянющая, самое глубокое русло — почти по самую развилку. Но не тут-то. Псина проявила упорство и с огромным риском для своей жизни поборола водную стихию. И как ни в чём не бывало, отряхнувшись побежала.

После брода начали подъём в боковое ущелье. Через 2 часа были в верхнем цирке под перевалом м. Самого перевала не было. Он, опять таки, находился на боковом склоне и был закрыт от нашего взгляда моренным выносом.

В живописном уютном цирке с зелёной травой и журчащим ручейком, устроили большой привал, подсушили влажные после утренней росы вещички и палатки. Подъём серпантином по моренным валам - и мы через час пятнадцать на перевале. Плоское, широкое поле, впереди невысокий скально-осыпной гребешок, закрывающий вид на иныльчекскую долину.

От горняшки никто не страдает. Высота сказывается только тем, что при ходьбе в гору приходится гораздо чаще останавливаться, чтобы восстановить учащённое дыхание. На спуске, наконец, мы увидели долину Иныльчека во всей её красе.

Прямо перед нами — противоположным склоном долины — грандиозный хребет Иныльчек-Тоо и снежная пирамида пика Нансена м. От дна долины до вершин — метров! Верхний пояс хребта — девственно белые вечные снега, висячими ледниками нависающий над крутейшими скально-осыпными склонами.

Только нижние части склонов зелены и даже есть небольшие рощи тяньшанской ели. Узкие висячие ледники, покрытые в нижней своей части каменными обломками, уступами спускаются по тесным ущельям.

Сама долина отсюда, сверху, кажется относительно плоской. Ширина от склона до склона — 2,5 км. Река Иныльчек десятками рукавов разной ширины извилистой лентой вьётся вниз по долине.

Её низовья скрываются вдали в белесой дымке. Если взглянуть влево, вверх по долине, то недалеко от нас виден язык ледника Южный Иныльчек. На многие десятки километров вдаль он сплошным ковром покрыт каменными обломками. И выглядит, как бугристая чешуйчатая шкура огромного дракона. Только далеко, в верховьях, видна белая полоса льда, разделённая срединной мореной.

Ледник, на всём своём протяжении, от истоков до кончика языка имеет наклон. Более полутора километров теряет он, сползая вниз по долине. Но отсюда, с перевала Тюз это незаметно и кажется, что все вершины хребтов Иныльчек-Тоо, Тенгри-Таг и Сары-Джаз, стоящие по бортам долины, примерно одной высоты. Вид на спуске с пер. В наших силах сегодня его достигнуть. Спустившись в долину, мы остановились у бурного ручья Майбулак на обед.

Чистой воды найти не удалось. Отдохнув, насколько это было возможно на этом пекле, и, перейдя вброд ручей, мы двинулись по жмущейся к склонам тропе в верховья долины.

Справа бурлил один из рукавов реки. Идти по такой жаре было тяжело, мучила жажда. Пройдя несколько километров, остановились напиться у небольшого чистого ручейка, водопадом падавшего со скалы, перегородившей небольшое ущелье. Сии окрестности на карте называются урочище Чон-Таш. GPS показал высоту м. Решили дальше не идти и ночевать.

Хотя можно было бы дойти и до ледника и заночевать среди камней, возле какого-нибудь озерца или ледниковой протоки. Но место уж было очень живописное. И грандиозный пик Нансена, нависающий над долиной.

К вечеру с низовьев долины наползли тучи, и только мы отужинали, как пошел дождик. Огромным валом возвышается перед нами ледник. Здесь, в своих низовьях, он покрыт многометровым слоем каменных обломков.

Из нескольких гигантских гротов из него изрыгаются бурлящие водные потоки. Взгромоздившись на этот вал, мы увидели, что поверхность ледника — это хаотически расположенные гряды, холмы и холмики, кучи и горы камней различной величины. Исхитриться и найти какой-то простой и логичный путь, огибающий эти каменистые горы, невозможно. Невозможно также беспроблемно двигаться траверсом по вершинам или склонам холмов.

Всё это нагромождение не поддаётся никакой систематизации. Всё очень и очень хаотично. Пройдя, к примеру, по гребням цепочки моренных холмов, в конце можно наткнуться на глубокий поперечный сброс с крутыми осыпными склонами, и чтобы его обойти приходится уходить далеко в сторону или даже немного возвращаться. Либо сбрасывать высоту и залазить на противоположный его склон.

Пришлось просто смириться с таким рельефом, набраться терпения и упрямо продвигаться вперёд, беспрерывно поднимаясь и спускаясь на крутые или пологие каменистые холмы и холмищи. И такая картина — во все стороны и далеко вперёд.

Во всех трёх измерениях путь наш выглядел весьма извилистым. Но мы упорно продвигались вперёд. В памяти моей всплывали воспоминания о различных ледниках, к примеру, на Алтае Катунский или, скажем, Каракольский ледник на Терскее, где двигаться можно по боковой или срединной морене. Но здесь срединной просто не существовало. А вот боковая была - она на много метров возвышалась над телом ледника в нижней части склона правого по ходу борта долины.

Отсюда она выглядела как искусственно созданная осыпная терраса. Но Юра упрямо не хотел на неё выходить — он слишком доверился карте, согласно которой выходить на боковую морену следовало гораздо позже. Хорошо хоть небо было облачным, и нас не донимала жара. Пообедав, решаем наконец-то выходить на боковую морену. Для этого нам пришлось преодолеть глубокое каменно-ледовое ущелье между основным телом ледника и этой самой пресловутой боковой мореной.

И вот мы, тяжело дыша, выползаем на тропу. По тропе дело пошло явно веселей. Вскоре пространство между боковой мореной и склоном, где лежала наша тропа, значительно расширилось, превратившись в так называемый боковой карман.

Крышесносы и иные строительные работы - FAQ или «Вечные темы» - Пикап Форум

Здесь текли ручьи, росли какие-то деревца и трава. Обычно природой в карманах боковых морен создаётся особый микроклимат, поэтому растительность в таких местах может простираться в гораздо более высотные, относительно основного тела ледника, участки. Люблю ходить по тропам боковых карманов ледников. Словно с театрального балкона ты взираешь на окружающий суровый горный пейзаж.

Тучи сегодня закрывают вершины Сары-Джаза, иногда идёт мелкий дождь. Пару раз наш путь пересекают вливающиеся в основную долину боковые ущелья. Клочья серых облаков прилепились к серым каменным осыпям на склонах.

Высоко вверху, словно пасти химер зажатые скалами теснины висячих долин ощерились белыми зубцами ледопадов, изрыгая из себя бурные ручьи. Справа уже видно устье вливающегося в Юж. Иныльчек его мощного притока — Иныльчека Северного. Где-то там, недалеко, лежит загадочное озеро Мерцбахера, названное так в честь известного немецкого путешественника, открывшего его в году.

Озеро образовано стоком ледника Сев. Иныльчек, подпруженным ледовой плотиной тела ледника Юж. Рассказывают, что по озеру плавают, оторвавшись от ледника, айсберги из зеленоватого льда. Насколько я понял, водная гладь озера вплотную простирается к склонам и обойти его по берегу невозможно. Приходится обходить по перевалам через отроги хребта.

Поэтому, до появления в этих местах вертолётов, верховья Сев Иныльчека были труднодоступны. Ежегодно в августе озеро Мерцбахера регулярно прорывается через ледник в реку Иныльчек. Причины и механизм прорыва пока не установлены. Для исследования этого феномена и была установлена в советское время гляциологическая станция. На поляне у гляциостанции Радуга над ледником Сегодня планируем дойти до балка бывшей гляциостанции. Но группа опять растянулась по тропе. Уже ближе к вечеру передовой отряд остановился на привал в живописном месте, у озерца в расширившемся боковом кармане.

До балка уже недалеко. Саня Агафонов идёт на разведку. Но, пройдя на полчаса вперёд, он не доходит до домика и возвращается обратно.

Что ж, ночуем. Следующим утром, выйдя как обычно первым, я через 40 минут достигаю поляны Мерцбахера. Несколько палаток разбросаны тут и. Общаюсь с проснувшимися обитателями. Они несут грузы нескольких клиентов - англичан. У них что-то вроде горного похода — треккинга до базового лагеря на слиянии Звёздочки и Иныльчека и обратно. Мужики сами из Каракола. Как русские так и киргизы. Чуть выше полянки, на краю морены, находится каменистая площадка.

Там огромный камень в виде стеллы природного происхождения. На нём табличка, посвящённая Мерцбахеру, рядом какая-то металлическая конструкция — типа антенна. Здоровский вид на устье Сев. Иныльчека, на каменную шкуру Иныльчека Южного и первые пики хребта Тенгри-Таг.

Впрочем, сегодня опять облачно и вершин не видать. Характер поверхности ледника немного изменился — теперь у него появилась пара-тройка параллельных продольных гряд. Центральная из них — самая мощная — имеет жёлто-коричневый цвет.

Не знаю насколько я прав, но можно предположить, что эта морена — результат разрушения светлых поясов Тенгри-Тага, проходящих почти под самыми вершинами. Итак, по словам каракольцев, отсюда с поляны, нам снова предстоит выходить на ледник, якобы тропа по боковому карману здесь заканчивается. Так как и боковая морена в этом районе прервана мощным боковым притоком-ледником Шокальского.

Это второй такой мощный приток. Первый, по-моему, называется Путеводный, он отделяет от основного хребта с востока массив пика Нансена. Путеводный находится в пяти км от окончания Юж. Именно его устье мы обходили вчера по телу ледника по холмам панцирной морены.

Именно он, также как и ледник Шокальского, прерывает тропу по карману и гребню боковой морены в низовьях Юж. Но, по-моему, выскакивать сразу же на эту тропу у окончания языка всё же было бы реально, переход через устье Путеводного занял бы меньше времени, чем наш поход по телу Иныльчека. Итак, сваливаем вниз на ледник, покидая последний оплот растительности этого сурового края. Теперь зелёную травку мы увидим только через месяц. И снова мы бредём по каменным россыпям в поисках оптимального пути, медленно, но неуклонно продвигаясь вперёд.

Многочисленные реки и ручьи, то появляющиеся, то вновь исчезающие в недрах ледника, затрудняют движение вперёд. Опять вся наша толпа сбилась в две группы. Лишь Андрюха куда-то пропал. На одном из привалов он нас догнал. Оказалось, что он нашёл-таки продолжение тропы по боковой морене, прерванной ледником Шокальского, и некоторое время шёл по.

Book: Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля

Пройдя сколько-то, понял, что идёт в одиночестве, остановился и целый час ждал нас! Наконец, заметив нас на леднике, воссоединился с передовой группой. Вот какой выигрыш даёт движение по тропе. И вправду - там рельеф немного проще. Поперечных разрывов практически. Ледник почти весь открыт.

Рядом бурлит ледниковая протока. Встаём на обед, дожидаясь отставших товарищей. Мой организм, похоже, пошёл на поправку и я всё активнее участвую в общегрупповых поглощениях пищи. Во время обеда нас догоняют каракольские портеры со своими буржуинами и буржуинками. Самый главный как показалось мне портер идёт с огромным рюкзаком, в шортах и пляжных сандалиях. Загорелые ноги, шевелюра, как у Месснера, с несколько разбойничьим выражением лица. Рюкзаки, говорит, в начале маршрута зашкаливают за 50 кг.

Их группа снимается с привала раньше и наша собачонка, с самого Эчкелеташа путешествующая с нами, спокойно так, как ни в чём небывало, уходит вместе с. Вперёд и только вперёд! После обеда прошли. И тут пошёл дождь. Сначала меленький такой — мы думали щас кончится как обычно. Но он всё усиливался и усиливался. Кое-кто одел накидки от дождя. А дождь с ветром всё не прекращается. Решаем срочно ставить палатку, чтоб переждать эту напасть.

В конце концов, устанавливаем лагерь полностью. Ломиться вперёд особого смысла. Дождь шёл весь вечер, ночь и утро. Ближе к обеду стало потихоньку развеиваться. Мы начали выползать из палаток и раскладывать сырые вещи на камнях, в надежде, что хоть ветер их просушит.

Вскоре облака стали расползаться всё активнее и то одна, то другая вершина открывались нашему взору. Было очень красиво, как это часто бывает в подобных метеоусловиях. В три часа дня вышли на маршрут, продвинулись немного вперёд. Вчерашние осадки чуть выше по леднику лежали в виде снега.

Закат подарил замечательные ракурсы. Это мы такие кабаны. Может, действительно нужно было поэтов, стоящих этого, по достижении какого-то возраста ослеплять. Но перед этим надо дать им насмотреться вволю. Иногда английское glass стекло и русское "глаз" кажутся мне синонимами. Или даже одним и тем же словом. Жизнь с витражами дала мне возможность жить как-то и писать прозу. Я избегал писать о стекле. Когда же эта тема у меня начала сквозить, я понял, что по отношению к стеклу свободен окончательно.

Современного витража просто. Это едва тлеющее искусство. Его много, как всяких фольклорных ансамблей, но из него давно ушел творческий дух. Когда-то в витраж пришли миниатюристы, ювелиры и создали циклопический готический витраж.

Это была революция масштаба, оптический фокус, гектары небесных видений, взорвавшихся посреди восставшего камня. Те битвы давно отшумели. Лукавым художникам модерна на рубеже веков удалось опять заманить витраж в силки своих линий.

Это был второй его пик, несомненно более приземленный, чем первый. А остальное — это веками длящийся анабиоз. Замечательно, что есть витражисты, и среди них есть неплохие. Но сегодня — это не вера, а как бы тихая секта. Не знаю, что может в будущем изменить положение. Львовский писатель и мастер витражей Игорь Клех упомянул в разговоре московского филолога Сергея Аверинцева. Начнем с вещей мирских. Во времена Римской империи стекло воспринималось как драгоценность. И есть эпиграмма Марциала, в которой стекло не только сопоставляется с золотом.

Марциал немножко позабавлен образом разборчивого богача, для которого золото — это уже вещь вульгарная и неинтересная, и он ест только со стеклянной посуды. В Ветхом Завете стекла как такового вроде бы нет, но разного рода прозрачные субстанции очень важны. Скажем, в Книге Иезекииля в первой главе, в м стихе — некое подобие свода из некоего подобия кристалла. Я думаю, что абсолютная метафора для самого высшего, кого мы называем Бог, — это свет. А для света, в свою очередь, на этой лестнице метафор могут быть две метафоры, которые трудно назвать абсолютными, потому что их две.

Абсолютная метафора вроде бы может быть только одна, но метафоры особого ранга — это золото, которое принимает в себя и отражает всю силу света, и стекло, которое пропускает через себя всю силу света. Мы встречаем обе эти метафоры света в Апокалипсисе, я глава, й стих. Это описание сошедшего в конце времен на землю нового Иерусалима.

И оказывается, что улицы этого города — некая субстанция, которая уподобляется одновременно чистому золоту и прозрачному стеклу. Отражение света и полная прозрачность. Одна чистота и другая чистота. Затем использование этих драгоценных для позднеантичного да и средневекового чувства субстанций как бы разделилось: Но в самом начале у истоков еще не разделившейся конфессионально христианской культуры в искусстве мозаики золото и стекло, прозрачность и отражение света соединяются в мозаиках Равенны, в мозаиках Константинополя, киевской святой Софии.

То и другое — золото и стекло — прочно связаны для традиционного христианского мышления с идеей нетленности.

Потому новый Иерусалим, город, где уже не будет истления и растления вещества, вызывает мысль именно о золоте и о стекле. В энциклопедиях, которые я просматривал накануне разговора, помимо статей о стекле, есть отдельная статья "Чешское стекло".

Правда, среди имен создателей этого славного стекла, работавших еще в четырнадцатом, пятнадцатом, шестнадцатом веках, довольно много немецких имен. Я спросил у чешского искусствоведа, автора ряда работ о стекле Павлы Россини, насколько чешское стекло можно считать чешским? В шестнадцатом веке пользовалась влиянием школа не столько немецкого стекла, сколько венецианского. Стекольщики-чехи были знакомы с прекрасным венецианским стеклом, которое ввозилось в страну.

И они стремились его имитировать. Но тут возникла проблема: Чешское стекло — это стекло калиевое, известковое. Венецианское же стекло — более текущее. А вот чистая стекломасса тверже, жестче. Тонкие формы из нее не так легко создавать.

Павла, у многих народов есть свой культурный символ. Ну, скажем, немцы — это философия, итальянцы — музыка. Почему стекло стало культурным символом чехов?

Это немножко коммерческое понятие. Если бы не было, например, в Чехии лесов и всех компонентов, которые входят в стекло, то эту традицию трудно было бы создать и развить. Проводить же параллель между хрупким стеклом и национальным характером — не совсем правильно.

На Хан-Тенгри и Пик Победы с УВК. г. / Горы Мира. Тянь-Шань / kijulepe.gq

Чешский характер связан с возможностью импровизации. Павла, а политика как-то влияла на отношение к стеклу? Грубо говоря, советская власть в Чехословакии бережно обходилась со стеклом? Стекло — материал абстрактный. Стекло развивалось намного свободнее. У художников была прекрасная возможность делать монументальное стекло. У московского поэта Андрея Вознесенского есть книжка, которая называется "Витражных дел мастер".

По профессии Вознесенский — архитектор. Вот почему я предложил ему принять участие в разговоре о стекле. Чикаго Я много работал со стеклом, когда делал витражи. Стекло родилось в Египте, в самой, может быть, магической из цивилизаций. Тогда стекло, правда, было не прозрачным — оно было синим, желтым. Это известный египетский голубой цвет. Прозрачное же, бесцветное стекло появилось одновременно с христианством: Много мне объяснил в технике и сущности витражей Марк Захарович Шагал.

Он пригласил как-то меня на открытие своего витража в цюрихском соборе. Он его, конечно, делал бесплатно. Особенно приятно работать с толстым, сколотым, литым стеклом, когда толщина егоа то даже и до миллиметров доходит. Хорошо, когда стекло пузырчатое. И вот эта оптика, масса, свет, отражение — все это делает стекло самым, может, поэтическим материалом, адекватным слову.

Например, Гумилев для меня — это плоскостной цветной витраж. Кузмин — венецианское стекло. Хлебников — это оптическое стекло с преломлением слова, может быть, с посеребренными гранями: Его перевертни-поэмы читаются слева направо и справа налево, как будто отражающее стекло поставлено. Это и у классиков. К слову зерно подразумевается рифма — она не названа. Но это где-то в подсознании, в отражении продолжает маячить. Принципы стеклопластики я пытался перенести в слово в книге своей "Витражных дел мастер".

Тем более что тогда еще в типографии набирали слово при помощи свинцового шрифта. Это так же, как, вот, в витраже стекло и свет крепятся при помощи свинцовых спаек, свинцовые прутки такие бывают. Ну мои хулители малограмотные сразу обвинили меня в масонстве. Потому что для них слово "мастер" — это масонский термин, что-то из ордена вольных каменщиков. В своей простительной для них темноте они не знали, что первые цветные витражи появились не у католиков, а в Византии.